Зачем мы здесь?

— Дон, я согласен, что ты прав, и жизнь действительно может быть интересной или скучной, или такой, какой мы сами решаем её сделать. Но даже в свои лучшие времена я никак не мог понять, зачем мы вообще здесь. Расскажи мне об этом.

Мы как раз проходили мимо хозяйственного магазина (закрытого) и кинотеатра (открытого, в нём показывали вестерн «Батч Кассиди и Санданс Кид»), но вместо ответа он остановился.

— Деньги у тебя есть?

— Навалом. А что?

— Пойдём в кино, — предложил он. — Идешь?

— Не знаю, Дон. Ты иди. А я пойду к самолётам. Не люблю надолго их бросать без присмотра.

Что это вдруг ему приспичило в кино?

— С самолётами всё в порядке. Пойдём в кино.

— Но оно уже началось.

— Ничего, немного опоздаем.

Он уже покупал себе билет. Я вошёл за ним в тёмный зал, и мы сели сзади. Народу было немного, человек пятьдесят. Вскоре я забыл, зачем мы пришли, и увлёкся фильмом, который я всегда считал просто классическим, я его смотрю вот уже третий раз. Время в зале начало растягиваться и закручиваться в спираль, как это всегда бывает, когда фильм хорош; сначала я смотрел его, отмечая технические детали: как построена каждая сцена, как она переходит в следующую, почему она идёт сейчас, а не потом. Я старался смотреть фильм с этой точки зрения, но увлёкся им и всё забыл. В тот момент, когда на экране Батч и Санданс были окружены со всех сторон боливийской армией, почти в самом конце, Шимода тронул меня за плечо. Я наклонился к нему, не сводя глаз с экрана, думая, что он мог бы и потерпеть со своими замечаниями.

— Ричард?

— Да?

— Зачем ты здесь?

— Это хороший фильм, Дон. Тише.

Батч и Санданс, истекая кровью, говорили о том, почему им надо отправляться в Австралию.

— А чем он хорош? — спросил он.

— Мне интересно. Тихо. Я потом скажу.

— Отключись от него. Приди в себя. Это всё иллюзии.

Мне надоело.

— Дональд. Ещё пару минут, и мы с тобой будем говорить, сколько захочешь. Но дай мне досмотреть кино, ладно?

Однако, он снова прошептал громко и настоятельно:

— Ричард, зачем ты здесь?

— Слушай, я здесь потому, что ты попросил меня прийти сюда!

Я отвернулся и попытался досмотреть конец.

— Но ты не обязан был идти, ты мог сказать: «Нет, спасибо».

— Мне нравится этот фильм.

Сидящий впереди повернулся и смерил меня взглядом.

— Дон, мне нравится этот фильм, это что, плохо?

— Нет, всё в порядке, — сказал он, и до самого конца больше не проронил ни слова.

Мы вышли из кино, прошли мимо свалки старых тракторов и направились в темноту, где на поле нас ждали наши самолеты. Собирался дождь.

Я думал о том, почему он так странно вёл себя в кинотеатре.

— Ты ведь всё делаешь неспроста, Дон?

— Иногда.

— Но почему тогда этот фильм? Почему ты вдруг захотел, чтобы я посмотрел «Санданс»?

— Ты задал вопрос.

— Да. Ты можешь на него ответить?

— Вот мой ответ. Мы пошли в кино потому, что ты задал вопрос. Этот фильм был ответом на твой вопрос.

Он смеялся надо мной, я знал это.

— А о чём я тебя спросил?

Наступила долгая и мучительная пауза.

— Твой вопрос, Ричард, заключался в том, что даже в самые лучшие времена ты не мог понять, зачем мы здесь.

Я вспомнил.

— И этот фильм был мне ответом.

— Да.

— Да?

— Ты не понял? — спросил он.

— Нет.

— Это был хороший фильм, — сказал он, — но самый распрекрасный фильм в мире всё равно лишь иллюзия, не так ли? На экране ничто не движется, так только кажется. Свет становится то ярче, то темнее, а нам кажется, что на плоском экране, установленном в темноте, есть движение.

— Пожалуй, все так.

Я начинал понимать.

— Люди, все те, кто ходит на фильмы, зачем они приходят, если это всего лишь иллюзии?

— Ну, это развлечение, — сказал я.

— Им интересно. Правильно. Раз.

— Они могут чему-нибудь научиться.

— Отлично. Всегда так. Новые знания. Два.

— Фантазия. Можно уйти от проблем.

— Это развлечение. Раз.

— Технические причины. Посмотреть, как сделан фильм.

— Учёба. Два.

— Уйти от скуки.

— Уход. Ты уже говорил.

— Общение. Быть вместе с друзьями, — сказал я.

— Причина, чтобы пойти, но не чтобы смотреть фильм. Всё равно это развлечение. Раз.

И чтобы я там ни предлагал, всё укладывалось в эти две причины; люди смотрят фильмы ради забавы, или ради новых знаний, либо ради того и другого вместе.

— И фильм — это вроде как наша жизнь, правильно, Дон?

— Да.

— А тогда почему некоторые выбирают плохую жизнь, как фильм ужасов?

— Они не просто приходят на фильм ужасов ради забавы, они с самого начала знают, что это будет ужасный фильм, — ответил он.

— Но почему?

— Ты любишь фильм ужасов?

— Нет.

— Но некоторые ведь тратят уйму денег и времени на то, чтобы посмотреть ужасы, или дурацкие мюзиклы, которые другим кажутся скучными и пустыми?

Он дал мне возможность ответить на этот вопрос

— Да.

— И ты не обязан смотреть их фильмы, а они не обязаны смотреть твои. Это называется словом «свобода».

— Но почему людям хочется, чтобы их пугали? Или нагоняли на них тоску?

— Потому, что они думают, что они заслужили это за то, что сами пугали кого-то, или им нравится чувство возбуждения, сопутствующее страху, а может быть, они уверены, что все фильмы просто обязаны быть такими тоскливыми. Можешь ли ты поверить, что большинство, по причинам достаточно веским для них, получают искреннее удовольствие от уверенности, что они беспомощны в своих собственных фильмах? Нет, ты не можешь поверить.

— Нет, не могу.

— Пока ты не поймешь это, ты будешь продолжать удивляться, отчего некоторые несчастливы. Они несчастны потому, что они сами решают быть несчастными. Ричард, это так!

— Гм.

— Мы — задорные и озорные существа, весёлые дети Вселенной. Мы не можем умереть, и нам, как и иллюзиям на экране, ничто не может повредить. Но мы можем поверить в то, что нам очень плохо, и представить то в самых ужасающих и мучительных подробностях, на какие только способны. Мы можем поверить в то, что мы жертвы, что нас убивают, или что мы сами кого-то убиваем, и что мы — лишь пешки в борьбе Милостивой Судьбы и Злого рока.

— У нас много жизней? — спросил я.

— Сколько фильмов ты посмотрел?

— Ага!

— Фильмы о жизни на этой планете, о жизни на других планетах; всё, что имеет пространство и время — лишь фильм и иллюзии, — сказал он. — Но, пока что в наших иллюзиях мы можем многому научиться и неплохо позабавиться, правда?

— А как далеко ты проводишь эту аналогию с фильмами?

— А как далеко тебе бы хотелось? Ты сегодня посмотрел фильм отчасти от того, что я хотел его посмотреть. Многие выбирают себе жизни потому, что им нравится быть и работать вместе с друзьями. Актёры из сегодняшнего фильма и раньше играли вместе — «раньше или позже» — это зависит от того, какой фильм ты посмотрел первым; ты даже можешь видеть их на разных экранах одновременно. Мы покупаем себе билеты на эти фильмы, платя за вход своим согласием поверить в реальность пространства и реальность времени... Ни то, ни другое не истинно, но тот, кто не хочет заплатить эту цену, не может появиться на этой планете, или вообще в любой пространственно-временной системе.

— А есть такие люди, которые совсем не имели жизней в пространстве-времени?

— А есть такие люди, которые совсем не ходят в кино?

— Понял. Они учатся иначе?

— Ты прав, — сказал он, довольный мною. — Пространство-время — это довольно примитивная школа. Но многие держатся этой иллюзии, даже если она и скучна, и они не хотят, чтобы в зале зажгли свет раньше времени.

— А кто сочиняет эти фильмы, Дон?

— Ну не странно ли, как оказывается мы много знаем, если начнём спрашивать самих себя, а не других? Кто сочиняет эти фильмы, Ричард?

— Мы сами, — сказал я.

— А кто играет?

— Мы.

— А кто оператор, киномеханик, директор кинотеатра, билетёр, кто смотрит за всем этим? Кто волен выйти из зала в середине, или в любое время, когда захочет, изменить, весь сценарий, кто волен смотреть один и тот же фильм снова и снова?

— Дай-ка подумать, — сказал я, — Любой, кто захочет?

— Ну, не достаточно ли тут свободы для тебя? — спросил он.

— И поэтому фильмы так популярны? Потому, что мы инстинктивно знаем, что они так схожи с нашими жизнями?

— Может быть и так, а может и нет. Да это и не важно. А что представляет собой кинопроектор?

— Наш мозг, — сказал я. — Нет. Воображение. Это — наше воображение, как бы его не называли.

— А что такое сам фильм? — спросил он.

— Вот этого я не знаю.

— То, что мы согласны допустить в наше воображение?

— Может быть и так, Дон.

— Ты можешь держать бобину с фильмом в руке — он весь тут: начало, середина, конец — всё сжато в одну секунду или одну миллионную долю секунды. Фильм существует вне времени, записанного на нём, и если ты знаешь, что это за фильм, ты знаешь в общих чертах, что там должно случиться, ещё до входа в кинотеатр: там будут битвы и волнения, победители и побежденные, любовь и несчастье ты знаешь, что всё это произойдет. Но для того, чтобы тебя захватил и унёс этот фильм, для того, чтобы полностью насладиться им, тебе надо вставить его в проектор, и прокрутить его через объектив кадр за кадром; для того, чтобы погрузиться в иллюзию, обязательно необходимо пространство и время. Поэтому ты платишь свою монетку, и получаешь билет, и устраиваешься поудобнее, и забываешь о том, что происходит за стенами кинозала, и кино для тебя начинается.

— И никто на самом деле не страдает? Вместо крови — лишь красная краска, и слезы от лука?

— Нет, это настоящая кровь, — сказал он. — Но, судя по тому, как это влияет на наши истинные жизни, это всё равно, что киношная кровь из кетчупа.

— А реальность?

— Реальность божественно индифферентна, Ричард. Матери всё равно, какую роль играет её дитя в этих играх: один день он — «злодей», другой день он — «сыщик». Абсолют даже не знает о наших иллюзиях и играх. Он знает только Себя, и нас в своём подобии, совершенных и законченных.

— Я не уверен, хочу ли я быть совершенным и законченным. Расскажи о скуке...

— Взгляни на небо, — сказал он, и от столь резкой перемены темы, я невольно взглянул на небо. Там высоко-высоко летели перистые облака, и восходящая луна серебрила их края.

— Прекрасное небо, — сказал я.

— Оно совершенно?

— Конечно, Дон, небо всегда совершенно.

— Ты хочешь сказать, что несмотря на то, что небо меняется каждую секунду, оно всегда совершенно?

— Ура, я молодец. Да!

— И море всегда совершенно, и тоже всегда меняется, — сказал он. — Если бы совершенство было застоем, то рай был бы болотом. А Абсолют тебе вовсе не болотный кулик.

— Постоянно меняющееся совершенство. Да. Согласен.

— Ты согласился с этим уже давным-давно, если уж говорить о времени.